По какому принципу в российских тюрьмах дают клички
Впервые давать клички преступникам стали в XVIII веке, именно тогда началось формирование организованных преступных групп. Тогда бандиты и воры, вступая в группу, обязаны были внести некоторую сумму в общак. Затем они обретали свои уголовные клички и считались принятыми в группировку.
Фактрум расскажет читателю, как отъявленные бандиты обретают своё криминальное имя.
«Тюрьма, дай кликуху!»
Некоторое время спустя стал существовать другой ритуал принятия в воровское братство. Новичок, появившись в общей камере, должен был залезть на «решку» — небольшой подоконник под зарешеченным окном — и крикнуть: «Тюрьма, дай погремуху!» После этого сокамерники начинали предлагать ему разные варианты кличек. Если какая-то погремуха ему не нравилась, то он мог от неё аргументированно отказаться. В том случае, если кличка ему нравилась, он соглашался, и в ответ его просили спеть песню с его новообретённым прозвищем на зоне. Новичок, не сумевший придумать песенку или придумавший плохую, обречён был сидеть на «решке», пока не справится с заданием.
По каким признакам дают клички в тюрьме
Чаще всего прозвище в тюрьме дают, исходя из каких-то физических, психических или биографических особенностей. «Погремухи» могут образовываться от фамилии уголовника или от его места рождения. Например, Сибиряк (родился в Сибири), Афганец (вырос в Афгане) или Синица (от фамилии Синицын). Обращают при выборе клички внимание и на внешность, поэтому преступник вполне может получить «погоняло» Блондин, Брюнет, Нос или Длинный.
Некоторые яркие клички зеков возникают из-за визуальных особенностей преступника. Например, кличка Роспись была дана Андрею Исаеву за то, что он был весь покрыт зоновскими наколками. А Павел Струганов стал Пашей Цветомузыкой за свою привычку часто моргать. У многих уголовников клички подчёркивают их высокий статус. В криминальном мире есть свои Графы, Бароны и Князи.
Некоторым особо отличившимся «погоняла» дают те, кто находится выше в криминальной иерархии. Например, Вячеслав Иваньков получил свою кличку Япончик, прогремевшую на весь мир, от своего наставника Монгола. Нередко уголовник обзаводится «погремухой», связанной с его «мирской» профессией. К примеру, тот, кто работал бухгалтером, может стать Финансистом, а бывший медицинский работник с лёгкой руки «коллег» становится Клистиром. Часто известным валютным аферистам дают погоняла Бриллиант, а киллерам — Палач. Бывает и так, что зек получает свою кликуху в зависимости от места отбывания наказания или территории своей деятельности.
А воры в законе получают свои авторитетные погоняла на сходке авторитетов. Там они обговаривают выдвинутую кандидатуру и по итогам обсуждения выносят своё решение, можно ли принять новичка в высшую касту. Когда новый вор в законе утверждён, главари ОПГ получают записки, где описана краткая биография и деятельность нового вора в законе с его кличкой.
Могут ли быть оскорбительными прозвища на зоне
Обидные и даже позорные клички на зоне не редкость. Если человек не сумел поставить себя в камере сразу, то он быстро становится опущенным и может получить кличку Петух, Гнида, Крыса или Баран. Избавиться от такого «погоняла» непросто. Сделать это можно, лишь перейдя в касту выше, сотворив что-нибудь, что заслуживает уважения на зоне: обмануть надзирателя, внести крупную сумму в общак или сбежать из тюрьмы.
- За какие преступления приговорили к смерти директрису геленджикского общепита
- Последний вор в законе Владимир Бабушкин
- Самое крупное восстание заключённых за всю историю ГУЛАГа
- Кем была легендарная «Мурка» из известной криминальной песни?
- Почему братья-музыканты Овечкины решились на угон самолёта
“У меня есть кое-какие планы”. Отсидевший 68 лет американец Джо Лайгон привыкает к новой жизни
Его называли самым долгосидящим заключенным в Америке, приговоренным к пожизненному сроку в несовершеннолетнем возрасте. Сейчас Джо Лайгона, который недавно вышел из тюрьмы, уже никак нельзя назвать несовершеннолетним, хотя он многому по-детски удивляется, вернувшись в наш мир, который не видел почти 70 лет.
В интервью корреспондентам Всемирной службы Би-би-си Лайгон рассказал о том, как вышло, что он так долго ждал освобождения, и как он намерен провести остаток жизни.
«Я никогда не был [в тюрьме] в полном одиночестве, но по характеру я — одиночка. Я предпочитаю быть один, насколько это возможно. В тюрьме я все время сидел в одиночной камере — начиная с ареста и вплоть до того дня, когда меня выпустили».
«Таким людям, как я, которые хотят быть одни, это даже помогает: как только я попал в камеру, и за мной закрыли дверь — что бы ни происходило, я ничего не вижу и не слышу. Моей компанией были радио и телевизор — когда их разрешали».
Да, в определенном смысле такая жизнь подходила Джо Лайгону. Тюремные условия позволяли ему не высовываться, помалкивать и избегать неприятностей — именно этому он научился, проведя в заключении 68 лет.
И когда в конце очередного дня он возвращался в свою камеру, его не беспокоило, что он опять один. Это было чем-то вроде сознательного выбора.
- В Эстонии на свободу вышел пожизненно осужденный. Его посадили еще при Андропове
- «Они все цепляются за жизнь». Ева Меркачева — о разговорах с пожизненно осужденными
«У меня не было друзей в тюрьме. У меня не было друзей на свободе. Но ко всем людям, с которыми я сталкивался, я относился как к друзьям. И всё было отлично, мы ладили друг с другом», — рассказывает он.
«Но я не пользовался этим словом — «друг». Я понял, что для таких как я выбор слова значит очень много. И вам многие скажут: назвавшись другом, вы можете сильно ошибиться».
Лайгон, по его собственному признанию, был одиночкой и до тюрьмы. В детстве, которое он провел у дедушки и бабушки по материнской линии в Бирмингеме, штат Алабама, он мало с кем дружил.
Он вспоминает, что ему всегда нравилось проводить время с членами семьи. Вспоминает, как по воскресеньям слушал проповеди, которые другой его дедушка читал в местной церкви.
Когда Лайгону было 13, вместе с отцом и матерью, младшими сестрой и братом он переехал из южной глубинки в Филадельфию. Отец работал механиком, мать — медсестрой. Семья поселилась в районе «синих воротничков», рабочем квартале.
Лайгону трудно давалась учеба в школе — он даже не умел читать и писать. Спорт его тоже не интересовал, и друзей у него практически не было.
«Я нигде особо не тусовался. Я был из тех, что имеют одного-двух приятелей, мне этого хватало, я не искал больших компаний».
И когда Лайгон попал в переделку в тот пятничный вечер в 1953-м, он не был даже по-настоящему знаком с теми, с кем он случайно встретился на улице. Они вместе бродили по району и наткнулись на выпивавшую кампанию.
«Мы начали просить у них денег, чтобы тоже купить вина, ну и… слово за слово, пошло-поехало…»
Он умолкает. Но потом признается, что тот вечер закончился поножовщиной, в которой он участвовал. В результате двое были убиты, шестеро ранены.
- 12 автопортретов за три дня до смертной казни
- История приговоренного к смерти, которого трижды не сумели казнить
- Женщина из Техаса, на глазах которой казнили 300 человек
Лайгона арестовали первым. В полиции, по его словам, он вполне честно сказал, что не может назвать тех, с кем был в тот вечер.
«И даже те двое, которых я знал — я не знал их имен, только клички».
Лайгон рассказывает, что его отвезли в полицейский участок далеко от дома и держали там пять дней без доступа к юридической помощи. По его словам, родителей к нему не пустили.
Через неделю 15-летнему Джо было предъявлено обвинение в убийстве — что он всегда отрицал, хотя впоследствии признался в интервью американской телекомпании CBS, что нанес ножевую рану одному человеку, который выжил. Лайгон сказал, что раскаивается в этом.
«Полиция начала подсовывать мне на подпись бумаги, в которых я признавался в причастности к убийству. Я никого не убивал!»
Что это было?
Мы быстро, просто и понятно объясняем, что случилось, почему это важно и что будет дальше.
Конец истории Реклама подкастов
Пенсильвания — один из шести американских штатов, где пожизненное заключение не подразумевает возможности досрочного освобождения.
Лайгон прошел через слушания по определению степени вины, где признал факты по делу. В итоге судья назвал его виновным в убийстве при отягчающих обстоятельствах по двум пунктам.
Подросток даже не присутствовал при оглашении приговора: обязательное пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение для того времени было предрешенным исходом подобных дел.
Вот так и вышло, что он отправился в тюрьму, не зная, на какое время. Ему даже не пришло в голову кого-то спросить об этом.
«Я даже не знал, о чем спрашивать. Понимаю, что в это трудно поверить, но это правда, — говорит Лайгон. — Я знал, что мне придется отсидеть, но я и не представлял, что я в тюрьме до конца жизни. Я даже никогда не слышал таких слов — «право на досрочное освобождение».
«Я хочу вам рассказать, каким я был неблагополучным ребенком: я не умел ни читать, ни писать, я даже не мог произнести свое имя по буквам. Я знал, что я Джо, потому что именно так ко мне всегда обращались, сколько я себя помню».
Лайгон говорит, что оказавшись в тюрьме, он скорее растерялся, чем испугался. Он переживал, что его оторвали от семьи.
Похоже, что Лайгон, заключенный AE 4126, никогда не задавался вопросом, сколько ему еще осталось сидеть. За более чем 68 лет он сменил шесть тюрем, каждый раз приноравливаясь к рутине очередного места заключения.
«Тебя будят в 6 утра через громкоговоритель или просто голосом: «Всем встать на перекличку, время переклички». В семь часов — прием пищи, в восемь — начало работы».
Иногда Лайгон работал на кухне или в прачечной, но в основном — уборщиком. В полдень — очередной прием пищи, и он возвращался к своим обязанностям. Вечером снова перекличка, потом ужин. Жизнь в тюрьме не меняется на протяжении многих лет, чего не скажешь о внешнем мире — за прошедшие десятилетия он безвозвратно изменился для Лайгона.
«Я не связывался с наркотиками, я не пил спиртное в тюрьме, я не делал ничего из тех безумных вещей, которые приводят к убийству, я не пытался бежать, я никому не доставлял неприятностей», — вспоминает он.
«Я вел себя настолько смирно, насколько возможно — тюрьма меня научила этому среди прочих вещей: не лезь в чужие дела, всегда старайся поступать правильно и сторонись неприятностей, насколько это в твоих силах».
Примерно на 53 году заключения Лайгону сказали, что его хочет видеть адвокат.
Это был Брэдли С. Бридж, вдохновленный решением Верховного суда США от 2005 года о том, что несовершеннолетних нельзя казнить, и решивший, что пора привлечь внимание к следующей серьезной правовой проблеме — к положению несовершеннолетних, которые получили пожизненное без права на досрочное освобождение.
В то время в штате Пенсильвания было 525 таких заключенных, что, по словам Бриджа, было самым высоким числом во всех США. 325 из них сидели в Филадельфии, и Лайгон отсидел дольше всех.
Встреча состоялась. «Он даже не знал, к чему его приговорили, — рассказывает Бридж, член Ассоциации адвокатов Филадельфии. — Он ничего не знал, пока я с ним не встретился. Интересно, что он никогда не терял надежды, он был настроен абсолютно оптимистично, с самого начала, всегда надеялся, что что-то можно сделать».
Та встреча с Бриджем открыла Лайдону глаза. Когда адвокат показал ему копию апелляции на приговор, Джо впервые узнал об условиях своего заключения.
«Я понял, что со мной неправильно поступали со дня моего ареста. Мне объяснили, и я понял, что осуждение несовершеннолетнего на пожизненное без возможности досрочного освобождения противоречит конституции».
В 2016 году Верховный суд США постановил, что приговоры всем отбывающим пожизненное заключение, попавшим в тюрьму в несовершеннолетнем возрасте, должны быть пересмотрены.
На следующий год Лайгону изменили приговор на 35 лет заключения, что означало: он может подать прошение на условно-досрочное освобождение, учитывая то время, которое он уже провел в тюрьме.
Бридж советовал ему сделать это, однако Лайгон наотрез отказался. Он считал, что его приговор с самого начала противоречил конституции — так почему же он должен просить УДО, после которого его поведение и все действия будут под наблюдением полиции?
Тогда Бридж решил оспорить приговор 2017 года и в конце концов довел дело до федерального суда, где в ноябре 2020-го судья вынес решение в пользу его подзащитного.
Когда 11 февраля Бридж приехал в тюрьму забрать Лайгона, тот казался необычайно спокойным. «Я ожидал более сильной реакции, типа «О боже. » Но у него ничего такого не было. Никаких внешних переживаний, ничего».
Вероятно, Лайгон просто вел себя точно так же, как делал это на протяжении десятилетий — держал свои мысли и эмоции при себе.
Он вспоминает тот день, когда покинул исправительное учреждение. Его не покидало чувство изумления: «Это было как заново родиться. Всё вокруг для меня было новым — изменилось почти всё». Особенно это заметно по автомобилям и зданиям, подчеркивает он.
Эти 68 лет в тюрьме дорого обошлись Лайгону. Он понимает, что потерял много времени, ожидая освобождения, когда по изначальному приговору не имел на него права. Это время он мог бы провести со своей семьей, многие члены которой на сегодняшний день уже ушли из жизни.
И тем не менее 83-летний Джо пытается приспособиться к жизни на свободе, которую он так долго ждал. У него есть кое-какие планы. На самом деле он хотел бы заниматься тем, к чему привык и что у него лучше всего получается.
«Я собираюсь делать то же самое, что делал всю свою жизнь. Дайте мне работу уборщика или дворника».
«Он живет в тюрьме по своим правилам»
Мещанский суд Москвы продлил до 20 октября 2016 года арест художнику-акционисту Петру Павленскому, которого обвиняют в поджоге двери здания ФСБ на Лубянке. Даже находясь в Бутырской тюрьме, Павленский придумывает новые акции, превращая судебные заседания в спектакль. В Преображенский суд на заседание по делу о перформансе «Свобода» в качестве свидетелей защиты явились вызывающе одетые проститутки, которые, к удивлению присутствующих, стали критиковать Павленского.
Соратница художника Оксана Шалыгина сейчас находится в Лондоне. По приглашению Свободного Белорусского театра она участвует в работе над постановкой, посвященной политическим репрессиям в России. Оксана Шалыгина рассказала Радио Свобода о том, как живет Павленский в тюрьме, и передала нам для публикации его текст «Героизмы».
Мы к судам подходим как к развлекательным мероприятиям
– Спектакль Свободного белорусского театра будет состоять из трех частей: о Петре Павленском, об Олеге Сенцове, и Мария Алехина будет на сцене. Одной из частей этой истории станет кампания в поддержку Петра, против атаки на искусство в России. В рамках этой кампании мы ходили на встречу в МИД Великобритании, был заместитель министра, который записал всё, что мы ему сказали. Он сказал: «Но он ведь дверь все-таки поджег, он причинил ущерб». Мы ответили: «Если бы это не было политическим делом, он бы не сидел в тюрьме, ему бы просто вкатали штраф 500 тысяч рублей или завели бы административное дело. А поскольку страна тоталитарная, это уголовное дело, человек полгода уже сидит в тюрьме. Он говорит: «Да-да, я все понимаю, но дверь».
– Но внимание уже есть. Арт-критик Би-би-си сравнивает Павленского с поп-звездой Бейонсе и знаменитым китайским художником Ай Вэйвэем.
– Да, он очень хорошо понял и про проституток, и про обслуживающий персонал, про то, почему здесь нет политических художников, потому что коммерция все захватила. А то, что он с Бейонсе сравнил, – это была неожиданность.
– Эта акция с проститутками выдающаяся в своем роде, потому удалось высмеять суд прямо на заседании. Как это было организовано?
– Мы к судам подходим как к развлекательным мероприятиям, а не к чему-то, что связано с законом. Безумно скучный бюрократический ритуал хочется оживить. Придумано это было давно, еще когда начались суды по акции «Свобода», но воплотить удалось только сейчас, когда Петр оказался в заключении. Мы с друзьями организовали привоз этих девушек и их выступление в суде. Слишком большой резонанс получился, и люди, которые с ними работают, не очень довольны.
– Скажем так: их работодатели.
– А как вы нашли девушек и сразу ли они согласились?
Мы их пригласили не как проституток, а как личностей, которые имеют право на свое мнение
– Не сразу, это заняло две недели. Эти девушки работают в Москве на дороге. Не на трассе, а именно на дороге. Мы ездили, смотрели, как они выглядят, общались с ними, многие боялись идти. Нашлись девчонки посмелее, они посмотрели акцию, сказали: да, мы могли бы выступить. Привезли их, деньги заплатили за участие в суде.
– В два раза больше суммы, которую они запрашивают за секс.
– То есть как будто двух клиентов обслужили?
– Они были формально свидетелями защиты, но оказались свидетелями обвинения.
– Да, такая версия получилась.
– Искренне были возмущены акцией «Свобода».
– Мы их пригласили не как проституток, которым заплатили деньги за то, чтобы они говорили, что нам нужно, а как личностей, которые имеют право на свое мнение и право на свое тело. Они же исключены из общества, на дороге стоят, и никто о них ничего не знает. А здесь они оказались героинями дня.
– Надо отдать должность их смелости. У людей этой профессии сложные отношения с законом. Появиться в суде – это тоже поступок.
– Да. Поэтому их мнение могло быть любым. Понравилось – хорошо, не понравилось – тоже хорошо. Главное, что пришли, главное, что нашли мужество и силы выступить. И это был такой привет для Петра, потому что он там женщин красивых не видит, а тут сразу три.
– Вы знаете, что это выступление жриц любви не все одобрили. Некоторые феминистки были крайне возмущены: как это можно и без того униженных людей выставлять на посмешище, это то же самое, что привести людей с ДЦП в суд и над ними смеяться. Что бы вы сказали критикам?
Петр там не страдает, он занимается политическим искусством
– Мы работали с проститутками в журнале «Политическая пропаганда», мы всегда относились к этим людям не как к жертвам. Мы вообще ведем борьбу с дурацкой виктимизацией, жертвенностью. Это их выбор, им это нравится. Девушки, с которыми я общалась, рассказывали, что они даже замуж не хотят, настолько им нравится свободная жизнь: их зовут замуж, а они не хотят. Я не знаю, с какой стороны подходят критики. Эти девушки отвечают за свои слова и действия, мы их спросили, они ответили, они приехали, никто не заставлял. Они высказали свое личное мнение по этому поводу, пусть немножко смешанное и даже отрицательное, но это говорили они, мы не просили ничего. Мы показываем их не жертвами, мы всегда показываем их сильными. Мы хотим, как у всякого человека, видеть силу, а не слабость.
– К тому же те люди, которые сейчас критикуют Петра Павленского, игнорируют то, что он находится в тюрьме и ему самому не сладко. Вы общаетесь с ним, вам дают свидания?
Он живет в тюрьме, живет так, как жил здесь. Он живет там по своим правилам
– Мне не дают свидания, потому что я формально ему не являюсь родственницей, даже отрицаю статус гражданской жены. Соответственно, мы видимся только в суде, но мы переписываемся, все время на связи. Абсолютно неуместно говорить о том, что ему несладко, потому что он вообще не воспринимает это как изменение своей жизни, то есть он живет там ровно так, как жил здесь. Он живет там по своим правилам. Если считает нужным, не встает с кровати, когда заходит надзор. Если считает нужным, не выходит на проверку. Он там чувствует себя личностью и человеком, у которого есть дела, он отвечает на письма, читает книги, занимается самообразованием.
– Он прочитал много книг, Малевича, «Тотем и табу», техническую литературу. Я ему отсылаю статьи, новые интервью, он в курсе последних событий в интеллектуальной сфере. Недавно он мне выслал свой текст. Восторженные либеральные товарищи часто называют его героем. В этом тексте он анализирует понятие геройства. Называет себя прежде всего художником, а никаким не героем. Мне хотелось бы, чтобы вы донесли главный месседж: Петр там не страдает, он с интересом следит за развитием событий, занимается политическим искусством. Его нет на свободе, а процесс идет, вот девушки в суд приехали, всё произошло.
С любезного согласия Оксаны Шалыгиной мы публикуем эссе Петра Павленского, написанное в Бутырской тюрьме.
ГЕРОИЗМЫ
В контексте политического искусства говорить о себе или молчаливо соглашаться с ролью героя сродни внезапному объявлению себя Гераклом или Иисусом Христом. Кроме демонстративного самодовольства в этом трудно разглядеть что-то еще. Однако, стоит присмотреть внимательнее. Именование «герой» используется в разных сферах, но всегда предлагает практически идентичную систему отношений, смежных характеристик и значений. Первое, это язык военщины. Это ее арсенал поощрений, привилегий и статусов. «Герой Советского Союза», «Герой такого-то сражения» и т. д. и т. п. Война насыщается и уползает на другие континенты. Вечно голодная власть военных ползет вслед за ней. Она как опухоль расползается по материкам, но никогда не покидает родного гнезда. И вот военная система поощрений уже внедрена в социальную организацию мирного времени. Те же ордена и медали, но теперь это «Герой Труда», «Мать-Героиня», теперь уже статус «героя» присваивается за Особые Заслуги или жертвы перед аппаратом производства и государственного контроля.
Следующая область, где можно встретить «героя» – это мифы Древней Греции. В мифах «герой» еще не Бог, но уже не человек. У «героев» мифов происхождение полубожественное. Логика мифа отвела им учесть внебрачных ублюдков, обреченных болтаться между миром богов и миров людей. Неопределенное положение и желание получить всемогущество обрекает их постоянно покушаться на божественный авторитет. Помимо мифов, Греция определила «герою» место на алтаре древнегреческой трагедии. Фрейд пишет: «Герой трагедии должен был Страдать! Это и теперь еще сущность содержания трагедии. Он должен взять на себя так называемую трагическую вину, которую не всегда легко обосновать, часто это просто не вина, в смысле буржуазной морали. Большей частью она состояла в возмущении против божественного авторитета, и хор вторил герою, выражая ему чувство симпатии, старался удержать его, предупредить и смирить, оплакивал его, когда героя постигало считавшееся заслуженным возмездие за его смелый поступок». Ключевые слова цитаты: должен страдать, считавшееся заслуженным возмездие.
Художник никогда не «герой», потому что «герой» – это есть жертва
Очевидно, что долг страдания и заслуженное возмездие предстают здесь неотъемлемой частью любого поступка, опровергающего власть. И, в конце концов, герой трагедии это всего лишь роль. Это актер, костюм, сцена и предопределенная развязка. Так же как и герой кинофильма, он всегда расщеплен и никогда не является тем, за кого себя выдает. Эти примеры дают возможность увидеть ряд значений, которые содержат слово «ГЕРОЙ». Это: «служба, слуга, заслуги, жертва, вина, страдание, возмездие, долг, роль, сцена». Исторически эти значения связаны с профессиональной деятельностью солдата, актера или жертвенного барана. Но солдат, актер, баран, Иисус Христос, Геракл или сверхчеловек – это не художники. А художник никогда не «герой», потому что «герой» – это есть жертва, которую социум бросает в ненасытный кормяк власти. Моё дело – это процесс утверждения границ и форм политического искусства. Политическое искусство – это не инструмент. Оно само стремится подчинить себе инструменты политического контроля и направить их на достижение цели искусства.
Кто сказал, что тюрьма – это не отдых от «тюрьмы повседневности»?
Превращение жизни в язык высказывания можно назвать целью искусства. Искусство – это работа со смыслами и формой выражения этих смыслов. Это не имеет никакого отношения к героизму и жертве. Я никогда не приносил себя в жертву, ничем не жертвовал, не жертвую сейчас. На ожидаемое возражение про «тюрьму» – я не могу спорить с фактом ограничения передвижения. Но этот факт возмещается избытком свободного времени. Разумнее смотреть на это как на отпуск, поездку в дом отдыха. Тем более, кто сказал, что тюрьма – это не отдых от «тюрьмы повседневности»? И с точки зрения работы со смыслами – этот вектор несравненно ближе к сути. Тогда как вектор героизма от политического искусства отделяет бездна.
«Другой мир» российской тюрьмы. Как работают библиотеки в местах заключения
«Я помню свой первый опыт попадания в библиотеку. Тем более это было в ИК-17 в Красноярске, в такой очень жесткой колонии, где первое время было прямо невыносимо. И тут ты попадаешь как в другой мир, не слышишь никаких команд, не видишь сотрудников, и вокруг только книги, книги, книги…» — вспоминает бывший заключенный Иван Асташин, отбывший в колониях строгого режима почти 10 лет.
Для сотен тысяч заключенных российских тюрем и колоний чтение остается одним из главных развлечений. Право заключенного на доступ к библиотеке прописано в законе — даже если он сидит в одиночной камере штрафного изолятора или в строгих условиях содержания.
Основу тюремных библиотек до сих пор составляют старые советские фонды, которые в лучшем случае пополняются за счет общественных организаций или самих арестантов — у государства не предусмотрен бюджет на их поддержку.
Би-би-си рассказывает, как устроен библиотечный мир российской тюрьмы.
«Способ выйти из тюрьмы»
Невозможно точно сказать, сколько из российских заключенных пользуются библиотеками — такую статистику просто никто не ведет. По оценкам бывших арестантов, с которыми поговорила Би-би-си, в исправительных колониях России активно читает примерно четверть заключенных, в изоляторах — значительно больше.
«Чтение — это классный способ выйти из тюрьмы», — объясняет фигурант «Болотного дела» Алексей Полихович. Он провел в заключении три с половиной года, из них почти полтора года — в ИК-6 Рязанской области.
«Это отвлекает от стресса, ведь тюремная жизнь полна всякого стресса. Начиная с того, что ты находишься в тюрьме — и это не очень приятное переживание. И заканчивая какими-то внутренними переживаниями — это всякие взаимоотношения, конфликты, необходимость жить по каким-то нормам, которые тебе не знакомы или могут быть тебе не близки. И от всего этого абстрагироваться и отвлечься помогало чтение», — живо делится воспоминаниями Алексей.
Что это было?
Мы быстро, просто и понятно объясняем, что случилось, почему это важно и что будет дальше.
Конец истории Реклама подкастов
Алексея Полиховича, тогда 21-летнего студента РГСУ, сторонника левых взглядов, арестовали в июле 2012 года по делу о массовых беспорядках на Болотной площади в мае того же года. Изначально его обвиняли лишь в участии в массовых беспорядках, но позже добавили обвинение в насилии в отношении представителя власти — он якобы ударил ОМОНовца по руке, помогая освободиться из хватки полицейского другому протестующему. Суд приговорил его к 3 годам 6 месяцам колонии общего режима.
Полтора года, пока велось следствие и шел суд, молодой человек просидел сначала в СИЗО-4 «Медведь», а затем в СИЗО-2 «Бутырка». «[В СИЗО] мы даже обменивались книжками [с другими заключенными]: сворачивали в трубочку, если они были в мягкой обложке, перевязывали узелками и отправляли по «дороге», из носка в носок эти книги перекладывали, пока они доходили до адресатов. Такой книжный клуб у нас был», — вспоминает тюремный быт Полихович.
По словам другого бывшего политзаключенного Ивана Асташина, именно в СИЗО читают больше всего: «80, если не 90%, то есть читают практически все, потому что чем еще заняться в четырех стенах?» «Книга позволяет отвлечься, уйти в мир литературы из такой не очень приятной реальности», — неспеша рассказывает он.
- «Не ГУЛАГ». Могут ли осужденные заменить мигрантов?
- В России сидят долго и дешево. Совет Европы отчитался о тюремной статистике
- 200 километров по лесу: как бегут из-под стражи в России
Асташин попал на зону в 2010 году в 18 лет по обвинению в участии в восьми терактах — по так называемому «делу АБТО» (серия поджогов, организованных группой молодых людей националистических убеждений) — и вышел 9 лет и 9 месяцев спустя, осенью 2020 года. Он считает дело сфабрикованным. Асташин вспоминает, что поначалу был националистом, но в заключении поменял свои взгляды. Выйдя на свободу, он занялся литературной и правозащитной деятельностью.
В СИЗО он провел полтора рода. «Я старался уйти от реальности», — вспоминает он свое время в изоляторе. «Начинал с художественной литературы», — и, делая паузу, перечисляет: «Перечитал несколько эпопей [Александра] Дюма, «Северные рассказы» Джека Лондона — его герои тоже проходят через какие-то трудности, выживают. Потянуло на это, чтобы как-то приободриться. Потом читал, что попадалось».
«Что попадалось» в СИЗО приходится читать многим арестованным — их не пускают к книжным полкам. Получить книгу в изоляторе можно примерно раз в неделю, книги развозят на тележке и раздают через «кормушку» гражданские библиотекари.
И в СИЗО, и в колонии чтение может быть больше, чем приятным досугом. Оно нередко становится психологической поддержкой для заключенного, оказавшегося в жестоких условиях.
«Представьте себе ситуацию: вы живете в помещении, в котором живет сто человек. И живет 24 часа в сутки — кто-то спит, кто-то чай пьет, тишины нет. Тишина там буквально час-два ночью, когда все умолкают. Это система ФСИН — тебе должно быть плохо», — объясняет правозащитник «Руси сидящей» Руслан Вахапов, который отбыл в колонии строгого режима 5,5 лет. В 2012 году его обвинили в развратных действиях в отношении несовершеннолетних — он якобы справил нужду на виду у девочек-подростков. Правозащитники обращали внимание на фальсификацию доказательств в деле Вахапова. Сам осужденный говорил о вымогательстве со стороны следствия в обмен на условный срок.
«Читая книгу, ты уходишь на какие-то неведомые острова — там только ты и твой герой. И психологически ты разгружаешься, — продолжает он. — Чтение книги — это и психологическая поддержка, и уравновешивание. Вы даже не представляете, как это помогает».
Не читают только в «черных» колониях — то есть тех, где формальная власть принадлежит криминальным авторитетам — в таких колониях легче достать запрещенные вещества и телефоны с выходом в интернет, говорит бывший тюремный библиотекарь ИК-15 в Норильске Сергей Зубов. «Телефон — это губитель библиотеки намного больше, чем администрация», — объясняет он.
Библиотекарь, или «мужик на должности»
В отличие от СИЗО, библиотека в колонии — это место. Но заключенному туда не так уж легко попасть. Та самая комната с книжными полками из воспоминаний Асташина находится в клубе, отдельном от бараков помещении, и работает обычно с 11-12 дня каждый день. Зайти в нее заключенный может в лучшем случае лишь на пару часов один раз в неделю.
И даже тогда, вспоминает бывший библиотекарь Сергей Зубов, администрация колонии предписывала ему строго следить, чтобы заключенные в библиотеке друг с другом не общались. «Они это объясняли тем, чтобы заключенные не вступали в сговор. [Их беспокоило], видимо, возникновение революционных кружков», — полушутливо размышляет он. «Вообще не нравится администрации, когда заключенные свободно передвигаются [по колонии], им кажется, это какая-то неправильная вещь. Даже если это передвижение в рамках 20-30 метров, они всё равно очень нервничают по этому поводу», — говорит Зубов, проработавший тюремным библиотекарем пять лет из 20 лет своего заключения. Его осудили за убийство по статье 105 ч. 2, он освободился в 2019 году. В разговоре Сергей приветлив и улыбчив, у него аккуратная модная стрижка и очки, про работу тюремным библиотекарем он рассказывает охотно, стараясь не упустить никаких деталей.
Библиотекарями в российских колониях работают сами заключенные. Для того, чтобы стать тюремным библиотекарем, не нужно любить книги. В системе тюремной иерархии они — так называемая «хозобслуга», то есть более низкая «каста», «активисты» или «красные», работающие на администрацию колонии. Такая работа может приносить заключенному 1,5-2 тыс. рублей в месяц и среди тех, кто работает «на должностях», считается довольно простой — расставлять книги на полки, вести каталог, выдавать книги заключенным — и потому «престижной».
По словам Зубова, он не хотел работать на деревообрабатывающем производстве, и ему удалось устроиться библиотекарем, пообещав отдавать «завхозу» всю свою месячную зарплату (2 тыс. рублей) взамен на то, что он замолвит за него слово перед начальником воспитательного отдела колонии, — именно этот отдел заведует библиотекой.
Случайный характер назначения тюремных библиотекарей в колониях подтверждает Светлана Ефимова. В 2016 её мужа, бывшего мэра города Ярославль Евгения Урлашова приговорили к 12,5 годам колонии строгого режима за получение взятки в особо крупном размере. «Новая газета» называла его приговор «самым жестким из всех приговоров осужденным мэрам». Защита Урлашова и его сторонники считают дело политическим.
«Как правило туда [на работу в библиотеку] попадают за взятки. Это считается такое место жирное, вкусное», — говорит Светлана. По ее словам, Урлашов был бы не против работать библиотекарем в ИК-2 в Рыбинске Ярославской области, тем более, что чтению он решил посвятить длительный срок своего заключения.
«Мы с Евгением Робертовичем это обсуждали с самого начала,»- говорит она о муже. «Он сказал, что если ему предложат работать в библиотеке, то он согласится. Но это его [деятельность]!» — вздыхает Ефимова, интеллигентная женщина с мягкими интонациями в голосе. Последние восемь с половиной лет своей жизни она посвятила себя помощи и поддержке супругу в колонии. Светлана также ищет общественные организации, которые были бы готовы отправлять в ИК-2 в Рыбинске посылки с десятками книг в качестве «гуманитарной помощи».
Но работу библиотекаря её мужу получить не удалось. Светлана считает, что «у системы нужно чем-то заслужить такую замечательную должность».
Тем не менее хороших библиотекарей, добросовестно выполняющих свою работу, в тюрьме по-человечески уважают, вспоминает Иван Асташин. Ведь зачастую именно от них, а не от администрации колонии, зависит то, какие книги можно будет найти в тюремной библиотеке и насколько они помогут скрасить заключенному его тюремный быт, поясняет он. «Мужик на должности», — объясняет это явление на тюремном жаргоне правозащитник Руслан Вахапов.
Зубов рассказывает, что за его счет велась подписка на газеты («Казенный дом», «Литературную газету» и «Российскую газету» — последняя пользовалась очень большой популярностью у заключенных, поскольку в ней публиковались новые законы) и пополнение библиотечных фондов — он оставил в тюремной библиотеке около 150 личных книг.
Ефимова также не без тени гордости замечает, что все фонды колонии, в которой сидит её муж Евгений Урлашов, «были пополнены фактически за счет него» — она называет цифру около 2,5 тыс. книг.
На запрос Би-би-си о поддержке тюремных библиотек во ФСИН ответили, что «целевое финансирование библиотек исправительных учреждений не предусмотрено», а пополнение книжного фонда осуществляется за счет благотворительной помощи и взаимодействия с общественными библиотекарями. О том, что книжные фонды часто обновляются самими заключенными, там не упомянули.
«Библиотеки в аду»
То, что представляют из себя российские тюремные библиотеки сегодня, — практически полностью советское наследие, начиная с организации и заканчивая устаревшими фондами. За 30 лет они претерпели мало изменений, говорят те, с кем пообщалась Би-би-си.
Но история тюремных библиотек началась еще в XVIII веке, когда вся уголовная и тюремная система западного мира под влиянием идей Просвещения реформировалась в сторону гуманизации. Как писал в своих работах Александр Шапошников, профессор Московского государственного института культуры и один из первых исследователей тюремных библиотек в России, книги — а, точнее, одна книга — Библия — появились в российских местах заключения в конце XVIII века — то же время, что и в США.
Тогда тюрьма превращалась из места временного содержания до суда, после которого осужденных казнили, высылали или отправляли на каторгу, в место их изоляции от остального общества с возможностью морального «исправления» через принудительный труд и «духовное попечение». Предполагалось, что чтение Библии как раз способствует «нравственному преобразованию» осужденных преступников.
Тренд на внедрение исключительно религиозной литературы в тюрьмах в первую очередь Санкт-Петербурга сохранялся всю первую половину XIX века — вплоть до того, как пишет Александр Шапошников, что декабрист Батеньков, содержащийся в Петропавловской крепости, в 1845 году просил шефа жандармов графа Орлова разрешить ему выписывать газеты и журналы, ведь Библию он прочел уже свыше ста раз.
Беллетристика и научные издания начали появляться в российских тюрьмах уже во второй половине XIX века, причем довольно быстро. Во многом культура чтения за решеткой тогда развивалась благодаря известным заключенным-литераторам, отстаивавшим право читать и получать книги и газеты. «Так, в камере Н.Г. Чернышевского находились произведения не менее 25 писателей. Д.И. Писарев написал в одиночной камере свои лучшие статьи», — пишет Шапошников.
После Октябрьской революции тюремные библиотеки продолжали существовать — многие из них с богатыми фондами, сформированными в дореволюционные времена. Причем до тюремных библиотек, в отличие от библиотек обычных, советская цензура порой не доходила. Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГе» вспоминал, что в библиотеке тюрьмы НКВД на Лубянке, собранной из конфискованных книг, заключенные могли читать запрещенные в то время произведения Замятина и Мережковского.
- «С каждым днем их становится меньше». Детям ГУЛАГа некуда вернуться из ссылки
- «С Синявским мы возили опилки на вагонетках»: латвийский поэт о лагере в Мордовии
- Фоторассказ: «счастливая» ссылка Бродского
«Существует жизнь в кипящих гейзерах, и существуют библиотеки в аду», — писал в 1993 году финский исследователь советских тюремных библиотек сталинской эпохи Илкка Макинен. Библиотеки, по его замечанию, существовали и в нацистских концлагерях, и в советском ГУЛАГе.
Именно в ГУЛАГе, в его «культурно-воспитательной части» появилась должность тюремных библиотекарей среди заключенных и сформировалась их особая позиция. На эту должность, пишет Макинен, попадали только уголовники — «они были социально близки к пролетариату», и заключенные стремились к ней, потому что она спасала от изнуряющего физического труда. Как пишет Солженицын, такая работа считалась «золотой», но получить ее можно было лишь взамен на доносы на других заключенных. Соотечественник Макинена, финский писатель Тайсто Хуусконен, который провел в советских лагерях около трех лет в конце 1940-х, называл библиотекарей «аристократией», которая в свободное время «гуляла по лагерным переулкам, курила хорошие сигареты и обсуждала свои важные дела».
Макинен пишет, что библиотечные фонды советских трудовых лагерей были весьма скромными — в Озерлаге, по его сведениям, насчитывалось до 50 томов книг, в других — на Колыме или в Воркутлаге — книг не было вовсе.
«Чистота вылизанная, на полках белибердень»
Сейчас, по свидетельству ФСИН, в России существует 1 126 тюремных библиотек, а их фонды насчитывают суммарно 5,3 млн экземпляров книг. Но, по словам самих заключенных, эти фонды в большинстве наполнены еще советскими изданиями.
Бывший тюремный библиотекарь Сергей Зубов жалуется, что фонды библиотеки норильской колонии, собранные еще в советские времена, были безнадежно устаревшими. «У меня была вся библиотека «Дружбы народов» [прим.: книжная серия, в которой в переводе на русский язык издавались литературные произведения писателей советских республик], порядка 5 тысяч томов, их никто не брал никогда из заключенных читать», — приводит он пример.
«Вообще по большому счету из 17 тысяч томов [в библиотеке ИК-15 в Норильске] было, наверное, порядка 200-300 книг, которые люди читали», — оценивает Зубов. Из них около половины — то, что оставляли библиотеке другие заключенные, в том числе он сам.
- Еда из тюремной кухни с доставкой на дом? В Лондоне так можно
- «Геликоид»: от торгового центра — до пыточной тюрьмы Венесуэлы
Пополнялись фонды в основном за счет книг, списанных из общественных норильских библиотек, в основном в колонию отдавали старые издания, которые в течение 10 лет никто ни разу не затребовал. По словам Зубова, большинство из них приходилось сжигать за неимением места для хранения — так что из нескольких сотен пожертвованных с воли томов в тюремную библиотеку могло попасть в лучшем случае 15-20. Асташин же, тоже сидевший в ИК-15 в Норильске, вспоминает, что единственным качественным пополнением на библиотечных полках были пожертвованные колонии частные коллекции книг.
«Администрация не очень любит это место, ей было бы удобней без него, — считает Зубов. — Но они ничего не могут сделать, у них записано, что у них должна быть библиотека, у нее должен быть фонд, и ее комиссии время от времени проверяют».
Любая комиссия, которая приезжает в колонию, обязательно идет в библиотеку, говорит он. «У них чеклист, видимо: ШИЗО, бараки, библиотека», — полушутливо, полусерьезно размышляет Зубов. Зачастую ради комиссии, а не ради заключенных, администрация колонии инициирует какие-либо изменения к лучшему, говорят бывшие сидельцы.
«Я помню, когда начальник воспитательной работы перед тем, как должна была приехать очередная комиссия из Красноярска, зашел ко мне и увидел, что уголовный кодекс у меня был то ли 2000-х годов то ли 1990-х годов (а это был 2015-й год), то есть очень старый. Он спросил: а почему у тебя нового нет? А я говорю: а где бы я его взял? — Ну закажи, пусть тебе из дома пришлют. Вот я и заказывал [за свой счет] новый уголовный кодекс, который я не должен был никому давать, и он должен был лежать вот такой новенький. Я должен был выкладывать все эти кодексы именно перед приездом комиссии. Они должны были быть новые и аккуратные, чтобы ими не особо часто пользовались, чтоб комиссии было на них приятно смотреть», — рассказывает бывший тюремный библиотекарь.
«Библиотека — это основной показатель для проверяющих. Потому там чистота вылизанная, порядок шикарнейший. Пускай там на полках стоит всякая белибердень, но она стоит, она присутствует», — вспоминает Руслан Вахапов.
Достоевский, Оруэлл и Донцова. Что читают за решеткой
Большинство заключенных, чтобы отвлечься и разгрузиться, читает за решеткой в основном фантастику, приключенческие романы и детективы, говорят бывшие и нынешние заключенные.
«Вот эти покетбуки, которые читаешь, а через полчаса не помнишь, о чем. Это отвлекает. Это, наверное, не очень маленькая категория [заключенных]», — рассказывает жена бывшего мэра Ярославля Светлана Урлашова. «Есть в колонии те, кто читает то, что считает нужным», — объясняет Ефимова, имея в виду, конечно же, мужа Евгения Урлашова. Есть и те, кто вообще не умеет читать, упоминает она в разговоре с Би-би-си.
Литературные вкусы арестантов разнообразные и непредсказуемые. Хорошо читают Джека Лондона, Александра Дюма, а также русскую классику — Чехова, Горького, Булгакова. Очень популярен роман «1984» Оруэлла, а прочитав его, арестанты приходят за Замятиным и Хаксли, вспоминает Сергей Зубов. Просили у него поэзию и переписки — вероятно, предполагает бывший библиотекарь, по ним заключенные пишут письма любимым и близким на волю.
- Мнение: писатель, предсказавший тоталитаризм
- В поиске бури. Памяти писателя и политика Эдуарда Лимонова
- Российский писатель Прилепин стал одним из руководителей «ДНР»
По воспоминаниям бывших арестантов, за решеткой отлично читается Достоевский — его, говорит Зубов, всегда не хватало, так что приходилось лично заказывать дополнительные книги с воли. «Это единственный из авторов русской классики, которого читают большинство заключенных. Я это испытал на себе, это правда. Когда я попал в тюрьму, «Записки из мертвого дома» Достоевского каким-то образом были очень [кстати]», — рассказывает он. Но вот Кафка, по его словам, заключенным совсем не приходится по вкусу, хотя его романы как нельзя лучше описывают то, что происходит в закрытом мире тюрем.
Традиционно популярны боевики и любовные романы. «Донцову, слава богу, не трогают, потому что клиенты моей библиотеки сократились бы в два раза точно. Донцова была основной целью посещения библиотеки», — качает головой Зубов.
Но самым большим спросом в колонии пользовалась книга Михаила Зыгаря «Вся президентская рать». По словам Асташина, книгу передавали из рук в руки сначала в камерах, потом между камерами — так что её прочли чуть ли не все заключенные. Похожей, хоть и не столь феноменальной популярностью пользуются также романы Виктора Пелевина и Владимира Сорокина.
А вот учиться в российских колониях общего и строгого режима удается не часто — отчасти из-за режима доступа в библиотеку, отчасти — из-за качества фонда собранных в них книг. По словам Полиховича, учиться в колонии удавалось немногим. «Это точно было меньшинство», — прикидывает он.
Какое-то время, вспоминает Сергей Зубов, в его библиотеке занимались заключенные, подписавшиеся на дистанционные курсы «Ешко», «человек пять или шесть». «Учили в основном английский, кто-то французский, а один парень арабский», — говорит он. «Какой маркетинг? — смеется он на вопрос . — Языки это был максимум. Кто-то по моему какие-то швейные [курсы] изучал».
«Администрация запрещала им пользоваться CD-плеерами, а других [вариантов прослушать курс] не было. И они ходили подписывали разрешения у администрации. Эти CD-плееры хранились у меня в шкафчике запертом [в библиотеке], из которого я их выдавал под запись. И они приходили и сидели в библиотеке пару часов в день, занимались», — рассказывает он.
Бывший библиотекарь добавляет, что большая проблема в колониях — это знание заключенными российского законодательства и правовой системы. «Потому что очень многие из них не понимают [правовой системы]. Очень много в этой сфере слухов», — говорит он, сетуя, что право в российских местах заключения не изучается.
«Азбакан и дементоры, которые должны выпить радость»
Библиотека не единственный источник книг в заключении. В СИЗО, объясняют правозащитники и бывшие заключенные, получить книги в обычной посылке невозможно — администрация их изымет, предполагая, что в них могут быть спрятаны запрещенные предметы или вещества. Но можно заказать в изолятор через родственников или друзей литературу из интернет-магазинов.
В колонии получать книги посылками можно, но их вес будет вычтен из разрешенного администрацией общего веса всех передач. Получить книгу из свободного мира можно и через общественные организации — именно так литературу для мужа отправляет Светлана Ефимова.
Но ни один из этих вариантов не даст гарантии, что желаемая книга пройдет тюремную цензуру. Как жалуются бывшие заключенные, решения часто принимаются безосновательно.
Официально запрещены книги экстремистского, порнографического и эротического содержания, а также литература по собаководству, устройству оружия, топографии и единоборству. Но трактовка этих запретов администрацией исправительного учреждения на деле может оказаться весьма свободной.
Так, говорит Иван Асташин, негласно запрещены книги по психологии — якобы потому, что заключенные могут из них научиться манипулировать сотрудниками колонии. Кроме того, тюремная администрация весьма неблагосклонна к литературе, повествующей о тюрьмах. На памяти Асташина цензуре подвергся роман Ольги Романовой «Бутырка. Тюремная тетрадь».
Светлана Ефимова вспоминает, что тюремная цензура однажды не разрешила ей передать книги Карлоса Кастанеды, а в другом случае — несколько книг об истории Третьего рейха. «Я думаю, они [цензоры] по названию [книг] сильно возбудились и запретили», — размышляет она.
Сергей Зубов вспоминает, как однажды администрация норильский колонии «сходила с ума» по книге «Человек в лабиринте» Роберта Силверберга. «Кто-то в красноярской колонии какой-то одной покончил жизнь самоубийством, и у него была эта книга. У нас ее в колонии даже не было. Но меня несколько раз вызывали, чтобы проверить, а точно я уверен, что у меня ее нет из моих 17 тысяч томов», — рассказывает он.
Похожая история случилась и с «болотником» Алексеем Полиховичем: у него еще в СИЗО отобрали книгу «Бусидо: кодекс чести самурая». «Потому что самураи делают харакири, а значит, это склонное к суициду поведение?» — возмущается он логике такого решения.
«Наверное, потому что я сидел, я сторонник скандинавской системы, — продолжает он, размышляя тюремной цензуре и библиотеках. — Мне хотелось бы, чтобы тюрьма не была тем учреждением, которое тебя перемалывает, ломает тебе кости, отбивает тебе печень и дарит тебе ПТСР [посттравматическое стрессовое расстройство]. А чтобы у тебя была возможность обратной интеграции в общество. Чтобы люди могли образование получать».
- «Меня зовут Сергей Савельев, и я передал страшные кадры пыток заключенных». Интервью Би-би-си
- Олег Навальный: о тюрьме, исправлении и наказании
«Тюрьма по большему счету опирается на обывательскую точку зрения, что преступник — это человек, который страдать должен. Люди воспринимают это как восстановление справедливости.
Если это не волнует людей, почему это должно волновать государство?» — задается вопросом Полихович.
«Люди по 10, по 12 лет сидят — и ничего не меняется, — вздыхает Светлана Ефимова. В январе этого года её муж отозвал прошение о досрочном освобождении из-за негативной характеристики, которую ему дала администрация. Ему осталось сидеть еще три с половиной года.
«К исправлению это мало имеет отношение. Скорее, ограничить и, как в Гарри Поттере, Азкабан и дементоры, которые должны выпить радость. Не дай бог на полкапельки радости больше получится или чего-то человечного».
Иллюстрации Татьяны Оспенниковой.